Книга - «Счастливчик»

Белая полоса прибоя, теряющаяся во мгле картинных желто-красных барханов, так и застыла в памяти с высоты заходящего на посадку самолетика остановившимся экзотическим кадром. Вряд ли кто-то из нас сумел бы оценить сполна, под воздействием внезапно обуявшего чувства новизны, в раскрывающейся картине истинную сущность ее содержимого. Она затаилась памятным многим детям пейзажем с конфетной обертки «Кара-кум», или совсем недавнем - на пачке сигарет «Кэмел». Осмысление предстоящих трудностей пока не состоялось. Под крылом голубым пятном разрасталась гладь залива, сказочно вклинившегося в пески классической подковой. В материальном пейзаже, осоловевшие от болтанки и тяжелой дремы глаза с трудом отыскали крошечный оазис - жалкую крупицу в бескрайнем море пустыни. Горстка поселений вжалась в прибрежную черту, и на фоне вздыбленных в небо колонн будущих эстакад, перегородивших залив, она казалась крошечной. Такое несоответствие можно было принять за масштабную оплошность начинающего картографа. После потворств и ласк цивилизации все настолько опошлилось мыслями о достигнутом совершенстве, что, побывав здесь по случаю, назад вернуться захотел бы далеко не каждый.

Одержимый этнолог, или, может быть, увлеченный ихтиолог осмелились бы повторить знакомые по прошлым впечатлениям телесные надругательства, да и то, только те из устремленных, что продолжали оставаться патриотами дела до конца своих дней, до конца живущие верой в возможное, доселе невиданное и чрезвычайно для человечества важное. Разнообразие этноса, кишащие, расцвеченной всеми цветами радуги живой экзотикой, прибрежные воды Красного моря, атмосфера особых условий быта, далеки от понимания праздных туристов и тем более слабовольных. Редкостное изобилие, в известном сочетании, могло привлечь в этот земной ад и увидеть в нем скрытые прелести, лишь тех отщепенцев-энтузиастов, что прибыли сюда больше для утоления жажды от собственных авантюрных проектов, поисковиков, которые с годами закаляются в трудностях - таких сейчас немного, но они, к счастью, каким-то диким образом все еще сохраняют редкостную популяцию одержимых. Но сегодня, при всем уважении к столпам человечества, речь пойдет о других - одержимых, но далеких от высокой миссии самородков, и вовсе не причастных к классике высокой морали.

Насыщенный испарениями, знакомый любителям глубинного телесного очищения воздух, в этой преисподней земли к ночи сгущается до атмосферы хорошей русской бани, спасая не от скопившихся шлаков, а выжимая изо дня в день, сохраняемые силой воли, да господом Богом драгоценные жизненные капли из слабеющего тела. В бесконечные недели бесполезного единоборства, редкие поборники аскетизма, не обремененные ранними излишествами, и те дают психологический сбой. Здесь собрался далеко не лучший генофонд нации - все те, у кого ритмично возбужденное сердце, кого в условиях, сдерживающих бурный всплеск развития родной экономики, надоумило заложить то последнее, чем он обладал до сих пор бесспорно - свое здоровье, и, всего-то, в обмен на дутое лидерство, среди прочей серой неприхотливой массы в среде опостылевшей социалистической уравниловки. Если бы сложившиеся обстоятельства обязывали просто дышать или перемещаться в пространстве, тогда бы полностью отпала необходимость в освещении данных событий, но обстоятельства вынуждали не только продолжать заданный другими ритм, но и рвать на опережение, со свойственной времени самоотрешающей эйфорией. Каким наслаждением, каким единственным заветным желанием оставалось после шести часов дневных пыток растянуться в бараке резервации на жестком одноместном топчане, потягивая, отдающий далекой ностальгией, охлажденный до состояния зубовного скрежета, приятно вяжущий смородиновый морс. В атмосфере, контрастно противоположной твоей природе, завершался процесс, начатый задолго до тебя, но который, «кровь из носа», обязан был подтвердить авторитет родной державы именно этой, последней плановой вахтой. Всего через три месяца, исчерпав срок заключенного контракта, с пуском первой очереди грузового терминала, ждали два первых судна с грузами так нужными для отправного толчка народной власти новой демократической республики. Классическое: «быть или не быть» подтверждало и здесь, в далеких от дома, пожирающих море песках, аксиому безусловности.

Некоторое послабление в атмосфере преисподней ожидалось с приходом сезонных дождей. Однако в тот год безжалостная природа загнала в угол даже повидавших всякого и обосновавшихся здесь на века. Свой блеклый, выцветший холст, поиграв воображением, небо слегка дополнило изреженными облаками, едва ли добавив колорита в натюрморт пустыни. Под грустные взгляды ожидавших спасения, пушинки-облака лишь эстетически умилили взор, растворившись летучей дымкой, не успев даже окропить безнадежно умирающие клочки, разбросанной по пологим склонам барханов, унылой колючки.

Вездеход «УАЗик» военного образца, сильно порыжевший от пыли и солнца сновал между сооружениями строящегося терминала, надрываясь раскаленным двигателем, оперативно - по мелочи, доставляя все, чего требовал бесперебойный трудовой процесс. Временный городок, где обосновались строители, в шутку прозвали «резервацией», и в действительности - это было отгороженное от «живых» песков, скорее местнической особенностью, чем необходимостью, поселение из нескольких белых вагончиков, приспособленных под окультуренное обиталище трех десятков квалифицированных рабочих. За спиной, сколько охватывал взор, раскинулась дышащая раскаленной сковородой безжизненная пустошь - впереди же, на небольшом удалении от наступающего песка мерной чередой пятились от него воды Красного моря. Вода манила призрачным спасением - в этом убеждались после первых ожогов. Да и разве можно насладиться прохладой, окунувшись в горячую горько-соленую жидкость? Продукты закупались здесь же, на побережье, в двух милях отсюда, на местном рынке. Трудно представить, что еще несколько недель назад нагромождение томящегося на солнечной сковороде провианта виделось отвалом ненужных потребностей. Когда вопрос жизни и смерти становится острее, неустоявшееся мнение обычно быстро сдает старые позиции.

Рои назойливых мух и каких-то алчных летучих тварей успевали урвать свое и с торговых рядов, расположившихся прямо на песке под разномастными пестрыми балаганчиками, они управлялись и со всем, что только источало запах подобия съестного; они яростно кидались к малейшему расчесу, на экзотической здесь, твоей белой кожи. Страшное слово «лепра» плавилась живым воплощением на некотором удалении под нестерпимым солнцем. Разлагающееся мясо копошащихся бугорков ограничились невидимой, но магической чертой, которая, наверное, своей этической стороной непонятной силой сдерживала их на определенном удалении от рынка. Привыкнуть можно ко всему - на несчастных перестали обращать внимание скоро - с этим смирились, но проклятая жара выжимала последние соки - с ней невозможно было смириться никогда.

Шофер-экспедитор - сухонький, сморщенный лицом, молчун Василий Никанорович, пятидесяти девяти лет от роду, крутил баранку «УАЗика» считай третью вахту. В белых дырчатых парусиновых туфлях, белых, затертых на коленях и заднице льняных брюках, в белой же, но в прошлом голубой, рубашке с длинным рукавом, Никанорыч молодцевато, даже где-то ухарски, восседал на треснувшем дерматине горячего сиденья. Он приехал сюда на смену взамен заболевшего лихорадкой послеармейского пацана, да так и застрял, не пытаясь что-либо изменить в своей нелегкой судьбе.
«Сколько ему осталось?» - говорили за спиной, - «а туда же, вцепился мертвой хваткой в длинный рубль».
Черный, похожий на поджарого сверчка, среди своих он походил на аборигена здешних мест, но в рыночной сутолоке, среди иссиня-черных аборигенов все же отличался более приветным отливом кожи. На фоне прочего рабочего люда его почтительный возраст вызывал восхищение: он из всех был более стоек к трудностям, никогда, как остальные, судорожно не спешил окунуться в холод вагончика, никто никогда не слышал от него обычного здесь матерного брюзжания по поводу климатических несоответствий - и он был до крайности естественен, будто был выкормлен матерью здесь, в этой забытой Богом пустыне.
«Никанорыч, слетай» - и он летел без претензий, если можно было назвать полетом те беспорядочные козлиные прыжки на неровностях вязкой песчаной дороги, рыжего от пыли, его раскаленного чихающего «скакуна».

Стальные колонны причальной линии со временем дополнились бетонной причальной стенкой, ниспадающей отвесно к самой воде. В приливную фазу она наполовину уходила в воду; в это благодатное время великое множество ярко расцвеченных голодных рыбешек оголтело устремлялось к сгинувшим на жаре моллюскам. В течение целого часа продолжалась ненасытная вакханалия - до тех пор, пока приливное течение не умеривало свой стремительный поток, потом, вдруг, словно кто-то посторонний режиссировал новый сценарий: всю пестроту слизывало, как языком, и из небесно прозрачной глубины наползали серые алчные головы - пожирателей этого пестрого живого калейдоскопа. Единичные туземцы-рабочие, каким-то образом не занятые на работах, совершали искусительное для всех рыбаков таинство с насаживанием «в подол» наживы. Все видели, как что-то обычное, так похожее на традиционного живца, шлепало в воду. Мгновенно из глубины выворачивала зубастая серая «щучья» морда, заглатывала наживку, и в следующий момент начиналась борьба за отвоевывание пространства, где, почти всегда, побеждал человек. Обессиленный, сдавшийся, почти безжизненный чурбак рыбины через минуты осторожно поднимался на высоту причала. Он тут же, на месте, ловко потрошился - содержимое летело вниз - там, сквозь призму воды, откуда ни возьмись, коварно играя в толще широкими плавниками, появлялись узнаваемые темные силуэты акул. Содержимое выпотрошенной рыбы заглатывалось одним из сородичей единым махом, резанув на вывороте черным клином плавника гладь залива - остальным оставалось процедить сквозь выразительные жаберные щели искусительную сукровицу, беспорядочно суетясь и рассеивая пустую кровавую муть. Подобный сценарий повторялся назавтра с точностью до минут, только туземец мог быть другим. В одинаковой смуглости, в стандартной раболепской мимике, да в одинаковых марлевых обмотках с трудом, без пристрастия, удавалось найти какое-то различие между ловцами, да и не в этом суть. Никанорыч с молчаливой настырностью, иногда уж очень назойливо и откровенно пытался распознать элемент таинства. При его особенно ретивой назойливости, туземец с застывшей на лице дурацкой улыбкой замирал, пряча что-то в полах «пиджака на голое тело». Никанорыч бесполезно вспыливал - ему оставалось искать невероятные аналогии с рыбалкой у себя на родной Оке. Рыба, которая потрошилась туземцем, из узелочка на поясе натиралась незамедлительно смесью зеленой соли. Спустя два часа, готовая к употреблению, в какой-то затрапезной, видимо многоцелевой рогожке, аппетитно пахнувшая, рыба предлагалась в обмен на «бакшиш». Никанорыч занимался и провиантом, и, если теперь ему удавалось променять такой «чурбачок» на брусок черного мыла - это считалось удачей и жизнь в «резервации» в этот вечер оживала восхищенными возгласами. В начале строительства, в первый свой срок, за брусок мыла ему давали три увесистых чурбака, но здесь, как на классическом рынке, повышенный спрос рождал новое изощренное предложение. У отпробовавшего, и знающего вкус этой рыбы, при предложении загорались страждущие глаза. Суметь скрыть интерес - было особым искусством - Никанорыч это умел, но часто пасовал - ему мешали. Оправданием высокому спросу являлось, прежде всего, таинство и неумение поймать рыбу просто так. Если отбросить престиж, оставался другой немаловажный здесь козырь: малосоленая, нежная, вкусная, тающая во рту рыба утоляла еще и жажду, меж тем восстанавливая нарушенный солевой баланс, следствием чего и являлась тяготившая слабость. Говорили: колонисты-англичане, жившие здесь до сих пор, а теперь выброшенные народной властью, питались только этой рыбой - при том сохраняли длительную активность в условиях тяжелого климата. Чтобы выдурить рыбину «за так» требовалось и время и энергия, кто-то со стороны не выдерживал долгой тяжбы, и важный ритуал бездарно срывался. Никанорыч весь процесс ловли наблюдал до страстности внимательно, в душе рыбака - лицо его искажала откровенная зависть. Что он только не перепробовал своим прагматичным умом: и кальмара, и мясо той же цветной рыбешки, традиционный хлеб со всевозможными наполнителями - заветная рыба на приманку не шла. Купить, обменять - пожалуйста - секрет же успеха туземцы держали в строжайшей тайне. Не мудрено - это было их куском хлеба еще с колониальных времен. На иссиня-черном теле туземца марлевая повязка контрастировала снежной белизной, русское хозмыло творило чудеса, самый недалекий из них смекнул бы здесь своей выгодой. Недалекие и жалкие с виду туземцы далеко не казались предприимчивыми, но, по-видимому, суровая жизнь способна научить и не такому. Наши запасы мыла быстро иссякали - тяжелый климат убивал, а силы безнадежно таяли. Таинственная рыба казалась единственным спасением. Надо отдать должное воле большинства: раньше срока не уезжал никто - редкие заболевшие являлись исключением. Никанорыч испробовал все возможное и невероятное: он добавлял в мешанку медвянопахнущий болгарский табак, пытался приспособить «кильку в томатном соусе», но ей гнушалась даже самая неразборчивая рыбешка. Он, казалось, испробовал все, чем мог блеснуть изобретательный мозг рыбака со стажем - плевал на наживу: один раз, дважды, трижды; однажды, в сердцах, помочился на нее, но рыба, как заговоренная, оставалась недосягаемой - приближалась, но в рот наживку не брала. Секрет по случаю открылся - он оказался и сложным и простым, но стоил Никанорычу до чрезвычайности дорого.

Жаркие во всех смыслах будни тягостно тонули в мареве испарений, до окончания строительства оставалось совсем немного. Причальные комплексы уже оснащались электроникой управляющей грузовым процессом. Основная масса начального персонала оставалась занятой на одуряющих занудностью мероприятиях, призванных защитить металл опор на длительное время от коварного воздействия морской соли. Темп и остатки былого задора успели сойти на нет: все подспудно понимали, что от этой части работы уже не зависит ничего. Терминал заработает в любом случае с пуском управляющих систем. Во время прилива рабочие беседки висели в трех метрах над поверхностью воды, в это время можно было отчетливо наблюдать застывшие в толще темные силуэты ждущих твоей оплошности акул. Страховка ли, ежедневные подписи ли в журнале инструктажей - чрезвычайных происшествий за все время массированного строительства не наблюдалось. Случай падения в воду монтажника в самом начале работ имел место, но все обошлось благополучно. Лениво поругиваясь, уставшие люди кропотливо выполняли свой долг, думая о том светлом дне, когда легкий самолетик вновь поднимет их в воздух над просторами, ставшими частью их жизни. Мысли о новой кооперативной квартире, луженной экспортной «копейке, об отдыхе на черноморском побережье и всяком прочем материальном и сопутствующем затмевало оставшиеся трудности - в действиях и характерах начали острее проявляться утраченные на время особенности. Сквозь брюзжание чаще проскальзывали шутки, заметно нарастая с каждым следующим к финалу днем.
Со дня на день ожидали прихода судов. Караваны комиссий топтались по причальным линиям, грибками пробковых шлемов высвечивая линию их атаки. Что-то не ладилось в электронной оснастке, да и не мудрено: мастика заполнения кабельных трасс превращалась на жаре, чтобы удачнее подобрать аналогию - в полудохлых земляных червей. Места нестыковок определялись без труда и с наших подвесок, висящих низко над водой, по мобильным белым палаточкам медленно продвигающимся по линии залегания кабеля. С отливом беседки уже не опускались вниз - по переменному поясу работы завершились неделю назад, и теперь всегда висели под верхотурой. Никанорыч исправно доставлял термосы с обедом - в этот день всех ждал деликатес - вареная картошечка с хорошим шматом заветной рыбы. Предпраздничное настроение чувствовалось во всем. Выбравшись в балаганчик, монтажники смоктали выразительные розовые косточки, закатывая многозначительно глаза, подзадоривая Никанорыча самым для него больным. Оказалось: заслуга Никанорыча здесь была минимальной: подкатить на своем «козле» от «резервации», да дождаться грязной посуды. Рыбой в этот раз одарила местная администрация в счет сверхплановых достижений. Никанорыч в отместку молчаливо играл желваками, и как-то особенно слезно лупал бесцветными ресницами. Когда его удавалось разговорить - застрельная тема у него всегда начиналась с тонкостей и хитростей рыбалки. Последние дни пребывания в этой Богом забытой пустыне означали его полное фиаско, а беда его веселила «застоявшихся жеребцов» - тайна оставалась там, где родилась. И, наверное, как мне казалось, окажись хотя бы малейшая возможность остаться здесь еще на какой-то срок - Никанорыч потянул бы и его.
Ближе к вечеру в отдалении приветственно гуднуло - в створе залива бросило якорь первое судно. Ночью, недалеко от него, зажглись стояночные огни другого. Наутро предстояло главное действо. Спозаранок, пока солнце не успело раскалить настил причала, на него высыпали все принимающие участие в стройке. По аналогии с пусками объектов на Родине в России, и здесь соорудили возвышение-трибуну. Европейские одежды и снежно-белые одеяния аборигенов смешались в единую светлую массу. Между ног угольные рожицы подростков сверкали белками глаз-попрошаек, дергая то за брелок ключей, то затаенно дотрагиваясь до ремня брюк, сдерживающие границы все же работали. Прилив нагонял в залив свежей воды. Еще не остановились бурунчики от потоков ее вокруг свай, как одно из судов двинулось в залив, медленно, но уверенно приближаясь к причальной стенке. Вдруг все лица устремились на корму подходящего судна - до него оставалось с полкабельтова, вместо замершего на инерции буруна винта, за его кормой взметнулся бурун барахтающегося чудовища. Судно, словно замерло в недоумении: двигаться ему дальше, или дождаться окончания действа. На корме засуетились моряки, набрасывая на турачку швартовного шпиля извивающийся конец толстой веревки. В самый неподходящий момент на приманку поймалась крупная акула. Она так и осталась висеть сбоку кормы, а судно приблизилось к причалу, с него метнулся на причал мячик выброски, едва не угодив в голову черного швартовщика. Еще немного и огромная петля швартовного конца легла на кнехт. Акула осталась висеть с противоположной стороны - к ней пропал всякий интерес. Раздался треснувший глухой гудок - это приветственно входило в залив другое судно, неуклюжим лаптем выбирая свой курс. Туземные мальчишки перестали попрошайничать, старшие из них выгоняли на задний план более слабых. Между нами затаился худенький, тщедушный, чернее черного, мальчонка, выпрашивая жалкими глазенками нашего участия в разборке. К нему незаметно подобрались сзади, по-видимому, сделали очень больно - он метнулся в сторону, не удержавшись на краю, рухнул беспорядочно вниз в воду залива. Металлическая лестница уходила к воде примерно в ста метрах от того места. Черная курчавая головка пропала в веере брызг от усердно работающих рук - он видел лестницу и устремился туда. В нескольких метрах в стороне гладь воды вспорол огромный черный костистый плавник - он стремительно развернулся и взял нужный курс. Все застыли в ужасе неизбежного. Мальчонка что-то почувствовал - он закричал предсмертным голосом, как кричит настигнутый зверем заяц. За моей спиной дико ухнуло, под трубный крик нападающего быка, головой вперед, между атакующей бестией и мальчонкой вытянулось в полете сухонькое тело Никанорыча. Коснувшись воды, он ожесточенно застучал по воде всеми конечностями, увеличивая белое пятно одежды пенным следом. Плавник на мгновение застыл, но тут же со стремительностью описал вокруг него выразительный круг. В воду полетел бесполезный пробковый круг, оттеняя на своем белом фоне русское печатное: «Ходейда». Происходившее заняло какие-то секунды, но воздух застыл остановившимся душераздирающим заячьим криком. Черная головка стремительно выпрыгнула из воды, на лету ухватившись за ступеньку. Подобно проворной ящерице, худенькое тельце с легкостью взвилось по ней вверх. Толпа собравшихся не дышала, причем все находились в одинаковом страстном порыве: черные, голубые, карие глаза одинаково заворожено следили за критическим финалом. Никанорыч, ожесточенно барахтаясь, приближался к принесшей спасение лестнице. Акулий плавник на некоторое время пропал из пределов видимости - Никанорыч коснулся спасительной ступеньки, поднялся до пояса - некоторые отчетливо задышали. Но в самый последний момент он неестественно взвился и резко обмяк. Бурое пятно окутало его ноги - он дернулся и выскочил из воды. Рослый монтажник Виктор из соседнего вагончика буквально выдернул Никанорыча наверх.

Самолетик поднялся над знакомым, до малейшей извилины, рельефом. Мы улетали домой, оставляя в песках часть своего сердца. Долго потом, заглядывая с причала в кристально светлую, по утрам, воду Черного моря, мне чудилось в толще воды затаившееся ненасытное черное чудовище.
Перед отлетом все побывали в местном госпитале. Русские врачи, тоже желающие лучшего в жизни удела, спасали Никанорыча. Одну ногу пришлось отнять - за другую шла борьба. Прощаясь, слившееся с подушкой лицо Никанорыча тронула улыбка:
«Отец мальчонки открыл для меня тайну. Секрет-то оказался очень прост…».
Он тяжело опустил веки, но таинственная улыбка не покинула его лица. Никто из нас не осмелился нарушить его умиротворенный покой.